На протяжении многих лет накануне Рош а-Шана мы публикуем связанные с этим праздником истории, собранные Петром Люкимсоном в самых разных местах — на уроках в синагогах, лекциях, клубных вечерах и т.д. Так неужели в этом году мы могли себе позволить нарушить традицию?!..
А кошка тоже еврейка?
Вам наверняка памятен этот вопрос из «Кондуита и Швамбрании» Льва Кассиля. Эта история тоже связана с кошкой, но куда больше она связана с равом Мордехаем Элиягу — бывшим главным сефардским раввином Израиля, к которому с огромным уважением относились представители абсолютно всех течений иудаизма. До сих пор среди жителей Иерусалима ходит множество удивительных историй про рабби Элиягу, и сегодня уже трудно сказать, какие из них являются легендой, а какие правдой.
Согласно одной из таких историй, раввин Мордехай Элиягу в последние годы жизни страдал от сильных болей и с трудом ходил. Как-то на Рош а-Шана он медленно шел в синагогу, останавливаясь через каждые несколько шагов для отдыха. Наконец на пути оказалась скамейка, и старый раввин с облегчением на нее присел. И тут к нему подошел незнакомый мужчина с вопросом: «У меня сегодня умерла кошка. Могу ли я прочесть по ней кадиш?» Рав Элиягу выслушал рассказ о том, какая это была замечательная, совершенно удивительная кошка, выразил незнакомцу соболезнование по поводу столь тяжелой утраты и сказал, что кадиш читают только по людям. Они попрощались, раввин продолжить свой путь, но через минут десять боль вновь усилилась, и он присел на другую скамейку. Тут же человек снова подошел к раввину и опять спросил про кошку — дескать, а может все-таки можно? Кадиш, в смысле? И рав Элиягу, испытывая сильнейшую боль, вновь спокойно высказал слова утешения, после которых незнакомец успокоился и пошел в синагогу на праздничную молитву.
И тут сопровождавшие Мордехая Элиягу ученики не выдержали. «Рабби, – сказали они, – неужели вы не поняли, что этот «эпикойрес» (то есть еретик, богохульник – Ред.) над вами издевался? Стоило ли с таким терпением отвечать на его идиотские вопросы?!»
«Это вовсе не идиотский вопрос! — ответил р. Элиягу. — Человек шел на молитву, и вы совершенно несправедливо назвали его «эпикойресом». Я понимаю, вам трудно его понять, поскольку в нашей среде не принято держать домашних животных, но для многих светских людей кошка или собака становятся родным и близким существом, настоящим членом семьи. И смерть своего питомца они воспринимают как тяжелую потерю. Боль от такой потери терзает сердце этого человека, из-за нее он не мог молиться в праздник так, как следует — самозабвенно и с радостью в сердце. Надеюсь, что мои слова помогли ему утешиться, и теперь он сможет помолиться так, как от него ждет Всевышний».
Без разницы
На протяжении многих лет раввин Йосеф Масаш регулярно навещал пациентов в больнице «Рамбам» в Хайфе. И один из таких визитов непременно проходил перед Рош а-Шана: раввин ходил по палатам, расспрашивал их обитателей о самочувствии, высказывал слова поддержки и благословлял на полное исцеление в наступающем году.
Во время очередного такого визита в одном из отделений вокруг Масаша собрались несколько больных, и раввин с удовольствием вел с ними задушевную беседу, благословлял каждого, кто подходил к нему за благословлением. Вдруг он заметил, что один из пациентов сидит на краю кровати, внимательно слушает, но не спешит включиться в общую беседу.
— Почему бы вам к нам не присоединиться? – спросил раввин.
— Ребе, – ответил пациент, – я б очень хотел присоединиться, но дело в том, что я не еврей. Можно ли вам благословить и меня накануне праздника, как и всех остальных?
— Разумеется! – ответил р. Масаш. – Сегодня канун Рош а-Шана, а это праздник не только для евреев, но для всех людей, независимо от национальности.
Раввин подошел к мужчине и пожелал ему скорейшего полного выздоровления и множества других благ. И это было важным напоминанием о том, что, согласно нашей традиции, в Рош а-Шана вершится суд и определяется судьба на следующий год не только евреев, но и всего человечества: решается, кому в наступающем году родиться, а кому — умереть и какой смертью; в каких странах будет мир, а в каких война, в каких голод, а в каких процветание…
Сибирская баллада
Эту историю я слышал на одном из фарбренгенов — хасидских собраний и застольев. Рассказчик вел ее то от первого лица, то вдруг сбивался на третье, так что трудно было понять, происходило ли это с ним самим или с кем-то из его знакомых или родственников. Впрочем, те, кто бывал на фарбренгенах, знает, что после неоднократных «ле хаим» такое там — не редкость.
— Дело было в годы Великой Отечественной войны, – рассказывал на русском языке пожилой хабадник. — Немцы отхватили немалую часть Советского Союза и стремительно продвигались к Москве, где тогда жила наша семья. Многие московские евреи к тому времени уже уехали в эвакуацию в Среднюю Азию — Узбекистан или Казахстан. Но мои родители все тянули с отъездом, так как от эвакуированных приходили не очень хорошие вести: жили они голодно, многие не выдерживали трудностей и тяжело заболевали. Так что наша семья и еще несколько еврейских семей все еще колебались, стоит ли покидать Москву и отправляться неведомо куда… Однако к Судному дню 1941 года положение в Москве стало крайне серьезным. Немцы все ближе подходили к городу, их самолеты хозяйничали в московском небе, ночные бомбардировки стали рутиной. Правительственные учреждения были эвакуированы, городом, по сути, правили армия и НКВД.
Наконец, мой отец, да будет благословенна его память, решил, что мы должны покинуть город, и как можно быстрее. Но тут выяснилось, что это не так-то просто сделать. То сообщали, что дорога на Ташкент перекрыта нацистами, а назавтра выяснялось, что поезд на Алма-Ату тоже прекратил ходить, словом, возможностей для эвакуации с каждым днем становилось все меньше. Фактически оставался открытым только один путь — в Сибирь. Исполненные тревоги за то, что нас ждет, сразу после Симхат-Тойрес мы все же смогли покинуть город, сев на поезд, направлявшийся «куда-то в Башкирию». Поезд состоял из теплушек, предназначенных для перевозки скота. Теперь они были полны людей, пытавшихся спастись. Снаружи царил лютый холод, единственным источником тепла была маленькая печка, стоявшая в конце вагона. Но выяснилось, что мы должны были быть счастливы: наш поезд оказался последним, которому удалось покинуть Москву в эти дни.
Так мы ехали двадцать дней и ночей, пока, наконец, нам не разрешили сойти на какой-то глухой станции в Башкирии. Там нас погрузили на старые разваливающиеся грузовики и повезли в деревню, располагавшуюся в 70 км от ближайшего райцентра. Деревня эта была настолько глухой, что ее жители никогда в жизни не видели евреев. Когда они услышали, что среди прибывших есть люди, называющие себя евреями, они прибежали, чтобы посмотреть, что это за существа такие, и есть ли у нас рога. Но, к счастью, вместе с нами прибыли еще несколько еврейских семей, и совсем одинокими мы себя не чувствовали.
Согласно строгим инструкциям, действовавшим в отношении беженцев, наша семья весь день работала в поле. Только благодаря этому у нас было немного картофеля, а время от времени мы даже получали некоторое количество муки. Правда, мука эта была настолько плохой, что не подходила для выпечки хлеба. Зато мы делали из нее клецки, больше похожие на жевательную резинку, но выбора не было.
Так прошла тяжелейшая зима, да и пришедшее за ней лето было ненамного лучше. Но вот приблизились Дни трепета, и стало ясно, что в деревне, где мы находились, нет никакой возможности организовать миньян для молитвы. Как то мы услышали, что в одной из не очень дальних деревень организуется тайный миньян на Рош а-Шана и Йом-Кипур, и решили всей семьей отправиться в ту деревню. Однако как раз накануне Рош а-Шана папа тяжело заболел, так что о поездке и думать было нечего. Папа был в полном отчаянии! Больше, чем болезнь, его угнетала мысль о том, что он не выполнит заповедь, предписывающую услышать звук шофара на Рош а-Шана. А откуда мы возьмем шофар в таком глухом месте?
Надо сказать, что двор, в котором жила наша семья, был большим и ужасно запущенным. Лишь я, мальчишка, знал каждый его тайный уголок, укрытый высокими кустами. И вот однажды я увидел в этих кустах вещь, которая была настолько невероятной, особенно в те голодные времена, что я не поверил своим глазам: передо мной лежала голова барана с двумя целыми рогами. Я до их пор не знаю, как туда попала эта голова. Времена были голодные, просто так выбросить ее никто не мог. Оставалось лишь предположить, что ее принес добрый ангел специально для того, чтобы у нас был шофар на Рош а-Шана. Оставалось лишь найти того, кто сможет его сделать. Я был вне себя от счастья: если у нас есть бараньи рога, будет и шофар, уж как-нибудь мы его смастерим!
Я взял баранью голову барана и спрятал ее в тайном месте. В тот день нас должен был навестить зять — муж моей старшей сестры, и я был уверен, что если кто и может превратить бараний рог в шофар, так это он. Я с трудом дождался прихода зятя, а как только он появился, повел его к тайнику, чтобы показать свою находку. Но каково же было мое изумление, когда оказалось, что голова куда-то исчезла! Я не представлял, кто мог обнаружить и забрать мое сокровище, но мне было ужасно стыдно перед зятем, который мог подумать, что я все выдумал, и никаких бараньих рогов не было. Несколько дней я не находил себе места, пока однажды, когда я бродил по двору, передо мной вдруг снова предстала баранья голова. На этот раз я не стал испытывать судьбу, а снял рубашку, завернул в нее голову и понес к зятю, который как раз собирался на работу в поле. Он лишь мельком взглянул на рога и взял голову с собой.
Это была непростая работа, но, как я уже сказал, у зятя были золотые руки. Ему удалось просверлить отверстие в одном из рогов, он очистил его, обработал, и в результате получился прекрасный, абсолютно кошерный шофар. Особенно меня восхитило то, что ему даже не пришлось скрывать свою работу над шофаром: он объяснил своим «коллегам», что готовит очень особенный музыкальный инструмент, и рабочие смотрели на его действия с большим интересом и даже с восхищением.
В первый день Рош а-Шана в нашем доме собралась небольшая группа евреев. Отец заставил себя сделать поистине сверхчеловеческие усилие, встал с постели, произнес благословение на шофар и протрубил положенные звуки. Когда звук шофара наполнил пространство маленькой комнаты, все присутствовавшие заплакали. Большинство вспоминали свои беды. Многие потеряли родителей, детей, братьев и сестер. Но плакали они, несомненно, и от пробуждения души к раскаянию, которое пришло вслед за звуками шофара. Помню, я тоже плакал, хотя и не мог объяснить причину этих слез.
По окончании войны мы вернулись в Москву и привезли с собой шофар, который берегли пуще ока, как самую дорогую драгоценность. Однако, несмотря на все наши усилия, настал день, и это сокровище у нас отобрали. Произошло это в 1948 году, когда в одну из ночей арестовали отца. Ночные гости произвели обыск и забрали все отцовские святые книги — и шофар. Позже нас вызвали в милицию, забрать вещи расстрелянного папы. Я пошел, нашел книги, но шофара не было. Когда же я осторожно напомнил о нем «гражданину начальнику», тот ответил, что ничего об этом не знает.
С тех пор каждый Рош а-Шана мне кажется, что я слышу звук того утерянного шофара, который, видимо, был дан нам с небес и, возможно, таким же путем забран обратно…
Шофар над гетто
Эту удивительную историю любят рассказывать перед Рош а-Шана выходцы из польского местечка Радоши, и главным ее героем является р. Ицхак Финклер, ставший Радошицким Ребе после гибели в 1942 году последнего адмора радошицкой династии р. Ицхака Менахема Барона.
В годы войны рав Финклер вместе со своими учениками оказался в трудовом лагере Скаржиско-Каменна. Когда ему предложили бежать из гетто, он наотрез отказался, заявив, что не может бросить свою общину. Накануне Рош а-Шана 5704 (1943) года р. Финклер призвал евреев исполнить заповедь о трублении в шофар внутри нацистского ада.
— Это вполне возможно, — сказал Ребе. — Мы попросим одного из мастеров в слесарной мастерской принести в лагерь голову животного и из его рога сделаем шофар.
Однако хасидам этот план показался совершенно нереальным. Они попытались как можно мягче переубедить своего ребе, но тот стоял на своем.
— Именно в такое трудное время, — сказал он, — надлежит исполнить заповедь, которая способна пробудить милосердие и смягчить меру суда.
И эти слова подействовали! Были собраны деньги и найден поляк, согласившийся тайком пронести в гетто голову животного. Через несколько дней он выполнил задание, но можете представить разочарование евреев, когда выяснилось, что это была голова быка, рога которого непригодны для шофара.
Тем временем Рош а-Шана стремительно приближался, и времени, чтобы начать все сначала, попросту не оставалось. К тому же еще даже не был найден тот, кто сумеет сделать шофар из рога. Однако ребе был непреклонен и потребовал объяснить поляку, голову какого именно животного тот должен принести. Снова была собрана необходимая сумма, и на этот раз, к общей радости, в лагерь тайком пронесли голову барана.
Теперь перед ребе встал вопрос, кому можно поручить изготовление шофара. И он обратился к Мойше Винтертеру, с которым жил в одном бараке, а до войны тот был вхож в его дом в Пётркуве.
— Мойше, мы достали бараний рог. Ты работаешь в слесарной мастерской, у тебя там есть инструменты, чтобы изготовить кошерный шофар для трубления в Дни трепета, — сказал Ребе.
Услышав это, Мойше смутился. Он понятия не имел, как делается шофар, к тому же смертельно боялся быть пойманным.
— Я прекрасно знаю, что это сопряжено со смертельной опасностью, — сказал Ребе, и из его глаз потекли слезы. — Но я обещаю, что благодаря изготовлению шофара ты останешься в живых, и в твоей жизни еще произойдет много чего хорошего.
И Мойше согласился, хотя понятия не имел, как пронесет рог на завод, находившийся в трех километрах от барака. Заключенные шагали туда по тропе, по обе стороны которой стояли наряды СС и тщательно обыскивали каждого подозрительного. Двумя днями ранее у одного еврея нашли кусок кожи, и он был застрелен на месте.
С дрожью в коленях Мойше прошел по тропе с рогом в сумке. К его радости, все прошло благополучно.
«Я не знал, как делать шофар. С чего начать, — рассказывал он годы спустя. — Но в советчиках недостатка не было. Один говорил вымочить рог в кипятке, другой — что, наоборот, в холодной воде. Я не помню точно, как я это сделал. Иногда мне кажется, что я размягчил рог собственными слезами…»
Как бы то ни было, в канун Рош а-Шана Мойше появился в бараке с шофаром в руках. Радости рабби Ицхака, да и всех евреев гетто не было предела. Из уст в уста передавалась весть о том, что в бараке ребе будут молиться в общине и трубить в шофар.
В день праздника Ребе подошел к молитвенной стойке и молился с особым напевом, слово в слово, чтобы собравшиеся могли повторять слова, не имея при себе молитвенников. Когда пришло время, он дрожащими руками взял шофар и протрубил в него. По словам тех, кто молился в тот день с Радошицким ребе, забыть пережитое было невозможно: у всех собравшихся было ощущение, что вместе с ними в эти минуты молились все убитые нацистами их близкие. И эта молитва, и звуки шофара дали им силы продолжать жить, несмотря на все ужасы, которые им приходилось ежедневно переживать.
Мойше Винтретер долго хранил шофар, но когда оказался в лагере, был вынужден передать его одному еврею из Ченстохова. Как и обещал Ребе, он выжил и поселился в Бней-Браке. И время от времени вновь и вновь возвращался к мыслям о том, что же произошло с тем шофаром. Как-то ему стало известно, что еврей по имени Яаков Пат получил шофар из рук одного из освобожденных из лагерей в подарок за оказанную им помощь. Но что случилось с шофаром после того, как Пат скончался, никто не знал. И тогда Моше обратился к директору архива «Яд ва-Шем» д-ру Йосефу Кермишу, а тот решил разыскать шофар. Потребовалось много усилий выяснилось, чтобы выяснить, что шофар находится у некой семьи в Нью-Йорке. После долгих уговоров в 1977 году эта семья согласилась передать реликвию в «Яд ва-Шем».
Позже д-р Кермиш рассказал Йехиэлю Гершенштейну, зятю Радошицкого Ребе, об особом случае, произошедшем во время пересылки шофара в Израиль. Перед взлетом посланник понял, что было ошибкой положить бесценный шофар в чемодан, отправляемый в багажный отсек самолета, и он настоял на том, что хочет взять его с собой в ручную кладь. Он умолял экипаж самолета открыть багажный отсек и найти его чемодан, и после долгих уговоров те согласились. Когда самолет приземлился, Кермиш понял величину чуда: его чемодан затерялся и так и не был найден, а шофар — спасен.
